09:28
Слёзы Турана -9: Мест кормилицы
МЕСТЬ КОРМИЛИЦЫ

Покрытая нисайскими коврами лодка, уткнувшись носом в береговой песок, мерно покачивалась на мургабской волне. На больших блюдах дымили жареные стрепеты, фазаны и нежная джейранина. Перед Санджаром лежала отваренная баранья голова — признак уважения к старшему и к власти. Райскими голосами звенели лютня и чанг.
Перед возвышенностью, на которой сидел султан, расстилалось широкое зеленое поле, где дети придворных гарцевали на конях.
Бровь султана дрогнула, когда Аджап, которой было приказано сопровождать его в этом выезде, тронула тугие струны чанга. И, как раненый чибис на воде, забился ее голос в поздних сумерках:

Румяный пекарь мечется в окне,
игриво подает чуреки мне.
Он превратил меня улыбкой в тесто.
Боюсь — теперь поджарит на огне…

— Йэ-э! — донесся с поля задорный клич молодых кавалеристов — победителей, высоко вскинувших изогнутые чаганы (Чаганы — клюшки для игры в конное поло). И снова, тесня друг друга, арабские кони кинулись в жаркую игру.

— Ужель и вправду мужем надо звать того,
кто не умеет жен ласкать?
Мой жгучий поцелуй в полцарства ценят,
а ты не хочешь даром целовать.

Аджап погладила струны чанга и вздохнула. Нежные, как веточки лилии, пальцы девушки ласкали мягкими движениями шелковые струны чанга. Ее нежный голос тронул душу владыки, стихи — рубай были так неожиданны, что Санджару пришлось порыться в памяти, чтобы достойно ответить неожиданному и находчивому выпаду красивой де вушки. Вспоминалось шестистишие из поэмы «Вис и Рамин»:

Одно поможет: с ним ты лечь должна,
как с милым мужем верная жена.
Ты спрячь лицо, ложись к нему спиной,—
Он пьян, тебя он спутает со мной,—
Ты пышным телом, как и я, мягка,
обнимет он — обманется рука…
Смогла ли понять намек певица?

— Йэ-э! — снова донеслись с поля азартные голоса игроков.
Султан приподнялся на локте. Кормчий ударил веслом по воде, и лодка закачалась, отошла от берега, а потом снова врезалась в песок. На зеленой лужайке переругивались разгоряченные игроки. Слуги стирали с морд коней пену. Молодежь с жадностью набросилась на жареную дичь и вино. Зазвенели кубки, застучали кости о серебряные подносы, зазвучали хмельные тосты в честь величайшего из величайших, славы ислама и счастья религии, надежной защиты государства — султана Санджара. И только хозяин этого застолья и веселья сидел с непроницаемым лицом. Первой это заметила Аджап. Кивнув музыкантам, сидевшим на корме лодки, она завела рассказ о героях, которые сражались с презренными рыцарями, набивавшими свои желудки свининой.
Однако ж стрела, пущенная опытной рукой, в этот раз не попала в цель Султан обронил к ногам платок, давая знак певице умолкнуть.
Сильные, властолюбивые руки давили спелые гроздья винограда, а взгляд Санджара хмуро ласкал желтые воды Мургаба. «Разве эти руки ослабли, — думалось султану, — разве эти глаза за сотни шагов не отличают утку от стрепета?.. Так почему же шутливые рубай ранили душу именно той строчкой, где говорилось: «Ты спрячь лицо, ложись к нему спиной…он пьян, тебя он спутает со мной…» Разве моя рука не чувствует слабого тела государства? Разве не эта рука из глины создает кувшины с разными названиями, в которых миллионы подданных подчиняются единой воле? Это также верно, как и то, что от Балха до Иерусалима — ровно 876 фарсахов!.. Но сумел же Омар повернуться ко мне спиной. О, аллах! Услышь мою мольбу, прости прегрешения и скверну нашу, и помилуй милостью своей, — султан поднял руку к небу. — Укрепи в трудный час мою волю и сердце. Дай силу, которой оделил ты первого великого сельджукида — Тогрул-бека, и я поверну звезду вселенной, как дикого жеребца, схватив за узду!»
Искренняя и горячая молитва как бы облегчила душу Санджара, улыбка снова коснулась его лица. Убеждая себя в собственной силе, султан тихо сказал:
— Силой, подаренной небом, герой поэмы — дряхлеющий Мубад, сразу разобрался — какую женщину ему подложили на ночь, лишь только рука его коснулась старческого тела…

Он руку протянул — обрел старик
Не гополь свежий, а сухой тростник!
Где шип, где шелк, — рука понять сумела,
где старое, где молодое тело…

тихо прочел Санджар душещипательные стихи. Большие черные глаза его злорадно заискрились.
— Но клянусь, что участь Мубада — не моя звезда. Мне ли ждать, когда судьба, как факир, укажет глазом на то, чего нет на самое деле… Я уничтожу каждого, кто посмеет повернуться ко мне спиной! Моя рука сумеет понять, где шип, а где шелк… И пусть в назидание всем возмутителям будет примером судьба Омара. Эй! Или желудки моих юных леопардов стали дырявы, как бурдюки?! Каймаз, выше бокалы, сильнее натяните струны, спойте песню о великих предках!..
Ударили литавры. Звуками тонкими и острыми, как лезвия кинжалов, зазвенели горны, вспарывая тишину вечерней реки.
— Каймаз, громче! — грозно требовал султан, стараясь придавить тоску своего сердца. Оно, царское сердце знало истинную цель и цену похода, и султан хотел чем-нибудь занять огромную и прожорливую армию, которую приходилось содержать за счет ремесленников и хлебопашцев.
И вот, властно вторгаясь в звон меди, лютня стала упорно наступать на воинственную мелодию. Звуки ее были тихи, но настойчивы, и пирующие невольно повернулись на голос певицы. Сложив руки на груди, Аджап напевала о великом походе Алп-Арслана в Византию, где первый сельджук лишил пышный и безграничной власти императорa, наступил на его согбенную спину и по ступенькам нового трона поднялся к славе.
В руках Санджара хрустнули четки.
— Величие сельджукидов не затмит никакое вражеское знамя. Но оно не стоит и плевка дервиша, если его попирает сборщик податей! — жилы на шее султана собрались в комок. — А чем я прославлю свой великий род? Что споют шахиры и поэты на пирах моих правнуков? Великое — должно быть и будет великим, хотя на всем величии мира лежат отпечатки черной крови.
Султан все более мрачнел. И тут воин в барсовой шкуре принес весть о заговоре в Самарканде. Пусть волчьи пасти набьются жиром вражеских войск. Столкнувшись на поле битвы, противники перегрызут глотки друг другу. Главное теперь — умело и вовремя столкнуть врагов над добычей. Первым надо втравить Кумача и огузов. О, эти огузы! Горбун снова донес о волнениях в стойбище Чепни.
Только теперь Санджар понял, почему с самого утра у него болит сердце и что заставляет его хмурить брови. Это — Кумач… Презренная собака, паршивый выкидыш. Вот кого надо держать в цепях!.. Кумач, как хищный барс, сидит рядом, за спинкой трона. И пока он на цепи, сделает много, чтобы прославить имя Санджара. Но нельзя забываться, острые клыки барса сразу же вонзятся в горло и все тогда содрогнутся от побед этого хищника. И седой Хазар был бы жалким подобием плевка перед тем океаном крови, который выпустил бы Кумач, став султаном султанов… От этих мыслей сжималось сердце Санджара.
Он знал заповедь атабека, который учил: мир помнит только тех, кто огнем и мечом выписывает свое имя на страницах истории. А кто помнит сейчас имя горшечника, обжигавшего свои кувшины во время завоеваний Александра Македонского?..
— Пусть живет вечно слава наших предков, завоеванная в битвах! — провозгласил султан Санджар, поднимал кубок.
— Вечно!
— Живи вечно, охраняемая неустрашимым львом, единственным и непобедимым! — громко подхватил Каймаз.
Султан встал, выплеснул остатки вина в Мургаб. От засеянных полей, от дальнего берега и камышей на него повеяло ветром большой крови. И все более крепла в нем мысль о новом походе. Ветер освежил грудь и лицо.
— Каймаз, эй, пусть джигиты покажут свое умение в борьбе! Кто из вас лучший пальван? Раскиньте ковры.
Султану нужна была не борьба. Измученный с утра тяжелыми раздумьями, он хотел видеть напряжение других, — это успокаивало и радовало тем, что не только ему одному тяжело давалась жизнь.
— Почему смолкли струны чанга? — спросил, он. — А эти глаза!.. Или голубые мотыльки заснули? Рано спать… Сегодня всем предстоит великая радость.
Испугавшись скрытых ноток в голосе султана, Аджап тронула струны похолодевшей рукой. Санджар низко наклонился и шепнул:
— Сегодня голубые мотыльки должны будут опуститься в моих ночных покоях, чтобы ласкать мое уставшее тело.
Девушка побледнела, прося испуганным взглядом защиты у. Ягмура, который стоял неподалеку среди воинов личной охраны. Юноша потянулся к мечу, но во время опомнился, перехватив взгляд Каймаза, который неотступно следил за изменчивым и грозным лицом Санджара.
— Я убью его! — бешено взревел джигит в шатре Аджап.
— Спаси, спаси меня, Ягмур! — шептала девушка, прижимаясь к груди, закованной в сталь.
Ягмур метался по шатру, не зная, что делать. Неожиданно он выпалил:
— Собирайся, Аджап! Я отправлю тебя к огузам в горы. Тебя охотно примут в стойбище Чепни. Будь готова. — Ягмур хотел направиться за лошадью, но в это время поднялась Зейнаб.
— Остановись, джигит! — воскликнула кормилица. — Шпионы султана найдут ваш след. Я вижу, что коварный рок взмахнул ножом над вашими головами. Но вижу и другое: пробил час, и я должна свершить задуманное… Слушай меня, джигит!..
В шатре стало тихо, потом послышался возбужденный шепот:
— Судьба посылает нам новое испытание, и пусть заботы упадут на мои плечи. Дай мне свое платье, дорогая Аджап.

Одно поможет: с ним ты лечь должна,
Как с милым мужем верная жена.
Ты спрячь лицо, ложись к нему спиной,—
Он пьян, тебя он спутает со мной…

— О, моя кормилица! — с ужасом воскликнула Аджап.
— Береги себя и свои лучшие чувства. Когда-то я не поверила молодому ювелиру Айтаку и горько потом раскаялась!.. Прощай, моя козочка. Да благословит аллах вашу любовь. Ягмур, ты говорил, что мастер Айтак умер с достоинством!
— Храбро и славно, — добавил Ягмур.
— Может быть, и поздно, но я докажу свою преданность, Айтак! — с угрозой прошептала Зейнаб, пряча за пояс кинжал.
— Опомнись, добрая женщина! — зашептал Ягмур. — Если я горяч, то и твоим разумом руководит шайтан. Горы огузов надежно спрячут достойную Аджап. Все будет хорошо. И как можно поднять руку на посланника и любимца неба, имя которого уста мастера Айтака произносили с трепетом! — говорил воин в барсовой шкуре, чувствуя, как что-то тяжелое и черное наполняло его душу. — Заклинаю, одумайся! Будь благоразумна, пылкая женщина!
— Я делаю только то, что должна сделать. И не отступлю от своего, — послышалось в ответ. — И пусть свершится воля аллаха! — кормилица шагнула в темень, за порог шатра. И скрылась.
Еще сильнее заплакала Аджап. Залаяли сторожевые псы. У коновязи гремели привязью подседланные кони.

Продолжение следует >>
Awtoryň başga makalalary

Категория: Taryhy proza | Просмотров: 58 | Добавил: Hаwеrаn | Теги: Anatoliý Şalaşow, Rahym Esenow | Рейтинг: 0.0/0
Taryhy proza bölümiň başga makalalary

Всего комментариев: 6
0
6 gomulgen   [Mowzuga geç]
Jojo Moyosyñ beyle jadysy menden sowa gechipdir((
Az owlok jan berjek bolan Sam Claflindi. Ýöne Ed Sheeranyñ togy bn.

0
5 Hyýalkeş   [Mowzuga geç]
Megabaýtym az-a, Baýgeldi. Sizem mgbtyñyzy çäklendirmejek bolsa alyñ. Kyn ýagdaýa düşmegiñizi islämok.

0
4 Hyýalkeş   [Mowzuga geç]
Eserden jadylanmak erbet zat däl. Size-de maslahat berýän ))

0
2 Aksary   [Mowzuga geç]
milliyet.com.tr
1000kitap.com
pandora.com
kitap.yazarokur.com
kidega.com
kitapyurdu.com
hepsiburada.com

Şu wagt şularyñ ahlisine synanyşdym,ýygylyk haýaldygyndan girmedi,sizem synanşyp görüñ!

Gijañ dowamlylygynda täzeden barlap göreýin alyp bilsem hokman ugaradaryn!

0
1 Hyýalkeş   [Mowzuga geç]
Kitapcy.comyñ agzalaryna we myhmanlaryna kiçiräjik haýyşym bardy.Men ýañy-ýakynda Jojo Moyes (bizçe Jojo Moýes) diýlen daşary ýurt ýazyjysynyñ "Sevgilimden son mektup" hemem "Senden sonra ben" atly kitaplaryny okadym.Dogrusy romanlardaky yşk,romantizm meni jadylady.Soñ gyzyklanyp görsem onuñ başga da türk diline terjime edilen şeýle romantik eserleri bar eken.Olaryñ käbirlerini agzaýyn:"Ardında bıraktığın kadın" "Bir artı bir" "Senden önce ben" "Paris'te balayı" "Üstümüzde gökyüzü,altımızda deniz".
Indi haýyşym:Ýazyjynyñ şu kitaplary (ýa da başga eserleri) kimde bar bolsa,ýa da tapyp bilseñiz ugradyp bilmezmikäñiz?! Eger bar bolsa şu ýere ýazaýyñ,elektron poçta salgymy goýaryn.

0
3 Hаwеrаn   [Mowzuga geç]
Her okan üýtgeşik ýazyjyña ýa eseriñe jadylanyp... ýörjek bolsañ MAHYM NURGELDIÝEWA bolman geçersiñ ))

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]